сутки воды

рассказец на две тысячи слов

Дождь всегда начинается неожиданно, писал я в специальной тетради для заметок. Всегда – неожиданно. Будто кто-то обещал, что его больше никогда не будет, и мы сразу поверили, ведь верить в хорошее легко.
Дождю, впрочем, было все равно, что я о нем пишу, он молотил по карнизам и крыше, превращал оставшиеся хрустящие листья в противного цвета месиво, он начался в четверг, уже был вторник, а он и не думал заканчиваться. Я задыхался от духоты в квартире, от влажности, которая проникала сквозь крошечные трещины в стенах, от собственной несостоятельности, но писал.

Дождь – как болезнь. Как больной человек не может вспомнить себя здоровым, так и мы, когда начинается дождь, забываем о синеве неба и ярком солнце.
Я воображал, что испишу всю тетрадь и этим дождем, и другими, а потом оставлю ее в беседке в парке. Я воображал людей, которые могут забрать тетрадь, а после читать – и слышать, как дождь грохочет в водостоках, видеть умытые деревья и мокрых котов, чувствовать запах морской капусты и сырости. Мои слова и не пахли, и не грохотали – но я продолжал.
Дождь налетает на нас, как хищная птица на беззащитного воробья. Рвет на куски, грязные ошметки разлетаются по сторонам, остается только несколько перьев и темное пятно на асфальте – но и оно исчезает, потому что дождь. В этот день я все думал о больших когтистых птицах, о шорохе огромных крыльев, о тяжелых каплях, которые стучали по лицу, пусть я и был с зонтом, и о том, какой я бессмысленный, нескладный глупец. В этот самый день я впервые увидел ее.
Это случилось на репетиции в клубе – и это звучало бы в разы круче, не будь это наша первая и, возможно, последняя репетиция где-то кроме гаража покойного деда С.
В гараже мы звучали прекрасно: порой маленькое помещение намного лучше большого, звук отскакивал от стен, и казалось, что у нас не одна гитара, а несколько, не четыре с половиной тарелки – а полноценный драмкит. К тому же у В., нашего солиста, был голос как если бы взяли чуток от Лагутенко, кота, которому прищеми хвост, и оперной примы, которую мы между собой называли Непотребко, — голос был странный, очень странный, но я веду к тому, что из-за него ничерта не было слышно мои тексты, и это было хорошо.
В последний месяц случилось несколько вещей, помимо дождя, о котором я писал и писал, — сначала В. заявил, что его в конец заебало прозябать в нашей ебаной глуши, собрал сумку, уволился и свалил в неизвестном направлении, а на следующий же день нам позвонили из клуба и пригласили у них сыграть – и не просто сыграть, а в пятницу вечером и за деньги! Если понравится, будут нас и дальше звать, а там, ясно, недалеко и до всемирной славы, а если не понравится – сидеть нам в гараже до благородных, пусть у нас благородства и нет, седин. Мы сразу же начали звонить В., чтобы он возвращался немедленно, он согласился, что надо, тем более поехать он успел олько до школьного друга в соседнем городе, помчался на автобус – и поскользнулся на мокром асфальте. Теперь В. валялся в больничке с двумя переломами, а солистом для нашего величайшего выступления назначили меня.
В. наставлял меня по телефону:
— Ну чего ты паришься, споешь лучше меня, ты же единственный понимаешь ту херню, которую пишешь.
И остальные не отставали:
— Можем тебе на яйца резинку намотать, чтобы пописклявее было, — сказал С.
— А в ботинки стекла битого накидать – чтобы чувственность, — добавил Ю.
Друзья, что с них взять.
Я вроде как должен был репетировать целыми днями, но шел дождь, и на работе я писал о нем и время от времени болтал с коллегами о том, как все плохо в нашей фирме, а дома я перечитывал то, что написал днем, бесконечно вымарывал, переписывал, что-то добавлял и убирал, и наконец ложился спать, уставший и недовольный.
Так вот, тот день. Дождь был как коршун, мы звучали хуже, чем на уроках музыки в третьем классе, это была последняя репетиция, и мы подбадривали друг друга, как могли, я чувствовал, что могу рухнуть в обморок, как какая-нибудь винтажная девица, С. ходил по сцене и то зажимал рот, то шептал, что он блеванет прямо здесь и сейчас, Ю. дышал глубоко и ровно, время от времени отхлебывал из фляги и ненадолго закрывал глаза.
Время шло к девяти.
Клуб набился доверху. Были и друзья, и коллеги, но еще была пятница, почти весь долбанный город собрался здесь, официантки сновали туда-сюда, шум стоял как на взлетной полосе, у нас тряслись руки, у нас тряслось все, но мы вышли, кое-как привлекли внимание и начали петь.
Первая песня, конечно, оказалась ужасной, но это было нормально, хорошо даже, значит, дальше все должно было наладиться, но вторая песня, вторая – была еще хуже.
Администратор уныло махнула мне с бара – последняя, мол, и исчезайте к херам с лица земли, но тут я, и ребята, судя по всему тоже, подумал – надо собраться. Последний ведь шанс.
И мы собрались. Не Роллинг Стоунз, конечно, даже не Оазис, но зал перестал жрать пиво и стал смотреть на нас. На пятой песне у сцены начали танцевать. На десятой, которая на самом деле была той, что мы запороли в начале, — танцевали почти все.
Со сцены мы уходили через два часа – как герои древнего эпоса и рока шестидесятых сразу, зал орал, зал хлопал, зал любил нас – и мы любили всех вместе и каждого отдельно в ответ. Я был пьяный, счастливый, казалось, сейчас взорвусь от всего, что внутри происходит, я последний раз взглянул в зал и увидел, свет так упал, что показалось, вокруг тьма, только шум, и в единственном куске света – она, бледная, темноволосая, смотрит строго и серьезно, глаза огромные и будто бы черные. Тут меня пихнул Ю., чтобы проорать, какие мы охуенные, я согласился и оглянулся – но ее уже не было видно.
Потом мы, конечно, бухали, и мне было не до загадочной девицы. То есть, я пару раз вспомнил о ней, но намного приятнее было думать о том, что нам заплатили! Первый гонорар – более того, первое выступление и гонорар, что может быть лучше? Разве только то, что нас пригласили выступать на следующей неделе, в пятницу и субботу – и если все будет хорошо, то администрация клуба задумается о постоянном сотрудничестве. Вечер был прекрасен, мы просадили весь гонорар и половину зарплаты С., выпили половину всего, что было в баре, и не забывали звонить В. каждые несколько минут, чтобы он осознавал, какой он неудачник и что не стоило нас бросать.
Домой я вернулся под утро, стоило сходить в душ и лечь поспать оставшиеся полтора часа, но я вытащил свою тетрадь и написал – дождь, он льется как ягер, густо и медленно, течет сквозь пространство и время, он смыл бы все, но он слишком велик, чтобы заниматься подобными глупостями.
Я же, пусть и был велик этой ночью, был открыт для глупостей. С трудом нашел пачку сигарет на черный день, взял спички и вышел на балкон. Дождя не было, вокруг было серо, густой туман прятал и луну, и звезды, я пялился вниз, и вдруг мне показалось, что на качелях кто-то сидит. Я присмотрелся, вроде девушка, я высунулся из окна сильнее, тут она подняла голову, и я вздрогнул – это была та, из клуба. Почему-то я испугался, вытащил телефон из кармана, включил фонарик, посветил вниз – но ничего не разглядел в тумане. Может, на качелях кто-то и сидел, а может, это просто тени так падали.
Я вернулся домой, зачем-то проверил, заперта ли дверь, закрыл все форточки и улегся спать.
Работу я, конечно, проспал, но мне простили, потому что всякое случается, когда коллега – рок-звезда. Так оно в общем и получилось – второе выступление было лучше первого, третье – лучше второго, и вот у нас уже был договор с клубом в нашем городе и с баром в соседнем, и люди подходили на улице, и мы не знали, куда деваться от внезапного исполнения всех желаний.
Как только В. разрешили ходить, он сбежал из больницы и вернулся к нам, но наши поклонники – поклонники! мы говорили это слово чаще остальных, так прекрасно оно звучало – им понравился В., но и мой голос им нравился, поэтому мы пели по очереди. Ребята писали музыку, я сочинял тексты, пободрее и помедленнее, мы экспериментировали с жесткостью и темпами, и даже устроили кастинг на клавишника. Желающих была целая орава, большинство сыграть сумело бы разве до-мажор, и мы немножко озверели, пока слушали, как они по очереди терзают несчастный синтезатор. А потом появился Н., и кастинг завершился, хоть мы и не всех послушали. Он был что надо – играл хорошо, но не лучше нас, не страдал никакой ерундой типа буддизма или вегетарианства и не был бедным школьником.
Все было прекрасно – кроме той девушки. Она появлялась на каждом выступлении, типа группиз, но нет, она не танцевала, не пела, стояла в углу и смотрела на меня. Это раздражало. Но еще больше раздражало, что, сколько я ни пытался ее показать остальным, никто не замечал. Время от времени, когда пел В., я выходил в зал и пробивался к углу, где она была, — но ее никогда там не оказывалось, а когда я возвращался на сцену – стояла, строгие глаза, тонкие губы, лицо белее снега, и черные волосы.
И чем дальше, тем больше я о ней думал, логичные объяснения в голову не шли, зато шли другие – что она маньяк и хочет меня довести до сумасшествия (вот только зачем?), или что она демон, который хочет меня сожрать (и зачем-то упустил уже тысячи возможностей это сделать), или существо, о которых я когда фильм видел, которое питается словами, и вот ей так приглянулось, что я пишу о дожде, что она решила, я сумею написать правильные слова. А потом она их съест и исчезнет (самая идиотская версия, ее даже объяснять не нужно).
В детстве я обожал приключенческие и готические романы, Дракула, всадник без головы, Шерлок Холмс, тогда мне страшно хотелось, чтобы и меня окружали загадочные события, приключения сменялись опасностями, и мир вокруг был одной удивительной тайной. Короче, вчера, я встретил ее у соседнего подъезда. Она стояла в тени, точно такая же, как на концертах, провожала меня взглядом, и не знаю, показалось или нет, но голова у нее повернулась дальше, чем положено. Я шел спокойно, хотя очень хотелось бежать. На ходу нашел ключи в кармане, заскочил в подъезд, убедился, что дверь захлопнулась, и со всех ног понесся домой, заперся на все замки, задернул шторы, а теперь сижу и боюсь выйти на балкон, проверить, стоит она там или нет. Я почти уверен, если выгляну, обнаружу ее на своем балконе или где-нибудь неподалеку.
Никому из ребят звонить не хотелось, но был же еще Н. Подумает, что я псих, но и ладно, я набрал его. С ходу объяснил, что меня преследует неведомое существо, ее никто, кроме меня, не видит, а я нихера не знаю, что делать. Н. послушал, подумал и объявил, что она наверняка вампир – днем, мол, не появляется, бледная и загадочная, ну точно, любительница крови.
— И что делать? – спросил я.
— Святую воду делай, а утром бегом в церковь, накупи там себе крестов и колец, нацепи все, и не тронет.
Так я и сделал с утра. После того как всю ночь то ходил из угла в угол, то сидел на дальнем от окон и дверей краю кровати – и все это в компании с кастрюлей, в которой валялись все серебряные цацки, которые я смог найти.
Кресты помогли или то, что я разгадал загадку, но на следующем выступлении ее не было. И потом – тоже. Я рассказал это Н., и он за меня порадовался. В. спросил, нахера я как поп крестами обвешался, я наплел, что это новый тренд и это они лошары безвкусные – поэтому вся группа стала ходить с крестами.
Ее все не было, и я расслабился, успокоился, перестал дергаться от каждого резкого звука.
Лето началось и закончилось, кончился сентябрь, подходил к концу октябрь, снова лил дождь, а я снова сидел и целыми днями пытался написать его.
Дождь – это как ветер, который водой дует с неба.
Дождь – это жидкая грязь, которую мы делаем.
Дождь – это отсутствие сухости.
И так далее, без конца, одно и то же, по кругу. Сидел я на работе, или мы уезжали, уже не в соседний, а в город подальше, на гастроли, в барах и клубах, я писал про дождь и в этот вечер. Ребята праздновали очередной крутое выступление, а я сбежал домой.
Кончились сигареты, и черт бы с ними, но дома сидеть не хотелось, я схватил зонт и вышел в дождь. И врезался в вампира.
— Ой, — пробормотала она, — прошу прощения.
У нее оказался детский тонкий голос.
— Ага, — ответил я и вспомнил, что не надел крест. И никакого серебра с собой не взял. – То есть, вы меня простите.
Я обошел ее и осторожно пошел к магазину.
— Постойте! – крикнула она. – Вы меня не проводите? Я зонт забыла, а сегодня, вон, целые сутки воды вылились.
Я бы отказался, убежал, в конце концов, подъезд был рядом, но она нашла волшебные слова, которые и стучат, и колотят, и пахнут, и выглядят – они и есть – дождь.
Я кивнул, подставил руку, и мы пошли.
Ее звали Карина, она рассказывала, что родилась далеко, а здесь ей сначала было тоскливо, а потом даже понравилось, рассказала, как нас первый раз увидела и вдруг вспомнила, что всегда хотела песни писать.
— Вот, — она зазвенела чем-то в сумке и протянула мне смятый листок, — это песня. Мне кажется, вам подойдет.
Может, она и вампир, но песня была прекрасная. Лучше всего, что я когда-либо писал и напишу еще.
Может, она и вампир, но глаза у нее были, как у принцесс из сказок – грустные и строгие. И улыбалась тепло и очень ласково.
Впрочем, от приглашения в гости я отказался.
И к себе не позвал.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: