пара рассказов шестилетней давности, все нахожу и нахожу их в разных местах

Этот бесконечный угар в комнате, эти сумасшедшие звуки, и ты молча смотришь на его босые ноги сквозь бокал мутного пойла. Он танцует в середине комнаты, он такой высокий и нескладный, но сейчас тебе кажется, что он – концентрат секса, он медленно двигается и лениво улыбается, когда замечает твой взгляд. Мелодия неровная, но сказочно тягучая, ты не можешь оторвать глаз от этого парня, и ты чувствуешь, что слишком много выпила, и что не нужно допивать этот стакан, и что давно пора идти спать, и что большой ошибкой будет остаться здесь…

Он стягивает мятую зеленую футболку и бросает ее к твоим ногам. Кажется, логичнее и правильнее было бы тебе двигаться под музыку, а ему – сидеть в кресле и следить за каждым твоим движением. Кажется, нужно встать и выйти из комнаты, потому что из гостиной доносятся слишком возбужденные голоса, и сигаретный дым в комнате режет глаза, и, Господи, зачем он подходит к тебе?

Он садится у твоих ног, прямо на свою футболку, обхватывает твои лодыжки и кладет голову на колени. Ты — совершенно точно – не хотела бы делать это, но ты не можешь удержаться и гладишь его темные жесткие волосы.

— Я чувствую себя кроликом, — он молчит, ты глотаешь эту дрянь из грязного стакана и повторяешь. – Я чувствую себя загипнотизированным кроликом.

Он тихо смеется и целует твою коленку:

— Ты больше похожа на того, кто этого бедного кролика загипнотизировал.

— Нет, — бормочешь ты и тоже начинаешь смеяться. – Мы оба просто парочка загипнотизированных зайцев, которые никак не могут договориться.

— Потанцуем? – он встает с пола и галантно протягивает тебе руку, ты одним глотком выпиваешь все, что осталось, и поднимаешься.

Он прижимает тебя, и вы начинаете медленно кружиться по комнате, а музыка все льется, все та же странная, нервирующая тебя мелодия, и ты бы с радостью избавилась от неприятного ощущения, которое она вызывает. Вы кружитесь, ты с трудом различаешь очертания предметов в комнате, он ласково тебе улыбается и бормочет что-то невнятное.

Это все очень отличается от того, о чем ты всегда мечтала, эта прокуренная комната и его теплый живот – все слишком далеко от твоих сладко-пряных девчоночьих мечтаний. Ты на минуту задумываешься, что сказала бы мама, увидев тебя такую – твой яркий макияж и платье сумасшедшей расцветки. Что сказала бы мама. Что сказала бы соседка или, скажем, что сказал твой умный кавалер, который отказывается ходить на подобные вечеринки.

Ты снова смеешься, потому что это – счастье, думать о тех, кто остался вне этой комнаты и тут же забывать о них, он улыбается тебе – и это тоже счастье, знать, что тебе улыбается самый красивый мальчик на этой вечеринке, что он танцевал только для тебя, и, что он, скорее всего, не откажется покурить вместе.

Вы стоите посреди комнаты, он ласково смотрит тебе в глаза, и ты искренне говоришь, что никогда еще – понимаешь? – ни-ког-да – тебе не было так хорошо. Ты говоришь что-то еще, но не понимаешь, что именно, он что-то тебе отвечает, но ты не слушаешь. Ты тонешь в этот странном, со сладковатым привкусом, счастье, таком же, как тогда, когда тебе было одиннадцать, и ты была чрезвычайно умна, а учительница в классе спрашивала, дети, как называется рисунок, который мороз нарисовал на стекле, и ты одна, только ты одна знала то самое, правильное слово.

Ты тащишь его на улицу, у вас на двоих одна сигарета, он почти совсем раздет, ты в коротком платье, вы затягиваетесь по очереди, и вам совсем не холодно, уже светает, и крупными хлопьями падает снег, и ты хочешь сказать, что любишь его, но не хочешь говорить неправду. Снежинки путаются в его волосах и тают на твоих ресницах, ты берешь его за руку и звонко, на всю сонную улицу, говоришь ему:

— С Рождеством!

а про этот я смутно помнила, что он неплохой, но что-то не очень
Остров.
День 1.
Р. звонит мне в четверг, долго объясняет, что соскучился, рассказывает о славном острове, и о прекрасном доме, и о свежем воздухе, и о том, что я наверняка ужасно бледная, он говорит, что морской воздух полезен для здоровья и кожи, это должно меня соблазнить, но я отказываюсь. Он рассказывает о ветре, и волнах, и закатах, и что в доме есть библиотека, и я могу прихватить оттуда что-нибудь на память. Он рассказывает о нежном йогурте с клубникой и тончайшими кусочками миндаля на завтрак, о креветках и рыбе с овощами на ужин, о бутылках вина в подвале, о кошке, которая никого признает, но, конечно же, полюбит меня. Все это не работает, поэтому он просто улыбается в трубку и напоминает о моем обещании. Мне хочется оттянуть момент согласия, мы ведь оба знаем, что я соглашусь, и мы оба знаем, что я сейчас ненавижу себя за эту идиотскую привычку давать обещания, мы знаем, что эта поездка ничего не даст; и Р. говорит:
— Я заеду в пять.
Я молча кладу трубку.***
Остров оказывается крохотным, колючим куском тьмы из ночных кошмаров. Роскошный дом оказывается старым маяком. Я брожу по берегу, потому что очень не хочу скандалить, и мне кажется, что я вот-вот проснусь, ведь это не может быть реальностью, ведь в реальности так не бывает; воздух пахнет грозой и морем, волны с силой разбиваются о камни, так дико холодно, и, Господи, какая же глупость, я же почти ничего о нем теперь не знаю, черт, он меня убьет и выбросит тело в море, меня там съедят крабы, и…
Небеса рвутся на части, когда начинается гроза, море становится черным и сливается с берегом, Р. выбегает из дома и бежит ко мне, перекрикивая птиц и ветер. Я понимаю, что он хочет сказать, и начинаю смеяться. Штормовое предупреждение. Конечно, он привез меня на остров, откуда нельзя уехать. На чертов остров, с которого я не смогу сбежать. Ветер уносит мой шарф и где-то в черноте неба разрывает его на куски, Р. берет меня за руку и тянет к маяку, волны сердито бьются о камни, я слишком плохо себя чувствую, чтобы говорить что-то, я просто иду к дому и стараюсь не слушать неприятный гул острова.

***
День проходит почти нормально, Р. заботлив и вежлив, а я брожу по комнатам и тихо переговариваюсь с черным тощим котом. Кот смотрит на меня желтыми глазами и требовательно орет, на что я отвечаю, что у меня нет ничего пожрать. Я поднимаюсь на второй этаж, глажу шершавые стены и выглядываю в окно. Кот орет, и я объясняю ему, что с удовольствием сходила бы порыбачить или заколоть козу, но вот же какая неудача, на улице – ад, и около нашего окна сейчас, кажется, пролетело весло, поэтому охотиться на мамонтов мы сегодня не пойдем. Кот обиженно фыркает и лезет ко мне на колени, а потом мы долго слушаем грохот ветра и засыпаем…

***
К вечеру мы с котом просыпаемся и спускаемся вниз, Р. бегает по дому в синем фартуке с бананами и бодро сообщает, что скоро будет готов ужин, а пока я и мой спутник можем занять себя сами. Он уходит на кухню, а я спрашиваю у кота, что Р. подразумевал – присмотреться внимательнее к инкрустированному яркими камнями сундуку или уделить немного внимания тем бутылкам вина, что так грустно выглядывают из-под стола? Кот снова орет что-то про хавку и убегает на кухню, где Р. радостно распевает глупую песню. Что-то про любовь и про то, как все хуево.

***
Ужин проходит неплохо, но я беспокоюсь о коте, который убежал на улицу и до сих пор не вернулся. Мне не хотелось бы увидеть пролетающего мимо окна кота. Еще я чувствую, что выпила слишком много вина, но я не могу остановиться, потому что оно чудесно пахнет солнышком, и я меньше нервничаю, когда пьяна. Р. улыбается и рассказывает мне глупые анекдоты про ежиков и валенки на пульте, я смеюсь и, не умолкая, несу чушь про своего сумасшедшего соседа и его жену и про то, как они дерутся по ночам и швыряют на пол огромные шкафы. Час назад у нас вырубился свет, и нам стало совсем весело, мы отправились в поход за свечами, подсвечивая дорогу зажигалкой, и Р. обжег себе пальцы, а я чуть не сломала ногу на лестнице, но мы все же добыли целую коробку разнокалиберных свечек, расставили их по всей комнате и зажгли. Это было очень забавно, и мы смеялись, не переставая, когда Р. все же сделал именно то, чего я так боялась – он взял меня за руку и сказал, что я самая лучшая на свете и что-то еще про кота и улыбки, а потом он сказал, что любит меня.
Сначала среагировал мой язык, и я сказала, что это, блядь, очень неожиданно, потому что, когда мы виделись с Р. последний раз, я пыталась разбить его голову о косяк, а он орал, что я ненормальная идиотка.
Потом я сказала что-то вроде – ебаный ты в рот, ты же вроде женился и даже завел собаку.
Потом я помолчала и добавила, что собака это блядь серьезно, и какие тут теперь признания в любви.
Потом я замолчала и честно пыталась выключить мозг, и Р. тоже молчал и, судя по его счастливому взгляду, мозг он отключил еще вчера, когда звал меня сюда. Мозг нежно щелкнул и пошел спать, я тихо сползла с дивана на пол и начала рассматривать потемневшее стекло на дверце шкафа. Через пару минут я замечаю, что у дверцы не хватает ручки, и у меня немножко срывает крышу, а потом я прихожу в себя от слабой пощечины и объясняю Р., что это все фигня, просто я переиграла в игрушки жанра «Я ищу», и теперь, если я вижу, что где-то не хватает какой-нибудь ерунды, я начинаю ее искать. Р., кажется, решает, что я сошла с ума, и тихо спрашивает, зачем я искала ключ, если нужна была дверная ручка. Я, конечно же, объясняю ему, что ручка обязательно должна лежать в сундуке, который закрыт и от которого нужно найти ключ. Потом я рассказываю ему, что для поисков ключа мне понадобятся две бутылки, четыре красных розы, несколько обрывков старого письма и, обязательно, стрелка часов из комнаты наверху. Р. долго молчит, а потом шепотом, словно открывает мне страшный секрет, говорит, что ключа от сундука не существует и что сундук не закрывается. Сразу после этого в комнату заходит грязный, но ужасно довольный кот и бросает к моим ногам зеленоватого, полудохлого краба. Кот усаживается на сундук и сообщает мне, что добыл нам пожрать, Р. радостно вскакивает с дивана и говорит, что пойдет готовить нам салат из краба, свежих листьев салата и лимона, а я укутываюсь в плед и сонно думаю, где же он, господи, сейчас достанет свежий салат. И еще я впервые начинаю осознавать, что реальность намного, намного ебанутее любого вымысла.
С этой мыслью я окончательно засыпаю.

День 2.
***
Утро начинается с легкого удушья и страшного грохота за окном. Я скидываю с шеи ужасно недовольного кота и с трудом вникаю в рассказ Р. об упавшем дереве – голос у Р. очень довольный и, кажется, он забыл о своем вчерашнем признании. Я слишком резко поднимаюсь и привычно бормочу, что больше никогда – господи, на этот раз точно – никогда не буду пить, Р. смеется, кот лезет ко мне на колени, на улице все еще темно, страшно шумит ветер, я раздраженно сообщаю, что мне не нравится так отдыхать, и где долбанная ванная комната в этом долбанном доме… я знаю, что Р. любит смотреть любовные драмы, но сейчас мне хочется убить тех мудаков, которые помогли ему решить, что сейчас самый лучший момент, чтобы прижать меня к дивану, сообщить, что я – прелесть, и поцеловать меня.
Мне совершенно точно не нравится отдыхать так.

***
Я всегда считала, что неудачное начало дня совсем не значит, что весь день будет плохим, но пока все идет к этому. Р. расстроен, Р. пытается разговаривать со мной о чувствах, я же тихо пытаюсь сбежать вместе с котом наверх, потому что сбежать на улицу невозможно, но кот обижен, что я обошлась с ним неподобающим образом, и отказывается общаться со мной. Я неудачно пытаюсь намекнуть Р., что голодна, но ему, кажется, совершенно все равно, он просто хочет обсудить сложившуюся ситуацию – которой нет, перебиваю его я, нет никакой ситуации, мы просто торчим на острове, вокруг нас – разверзшийся ад и все такое, мы давно не вместе, здесь нечего обсуждать; Р. смотрит на меня как на безмозглого первоклассника и начинает все сначала.
В конце концов я просто не выдерживаю, я говорю – черт с тобой, я говорю – я буду с тобой разговаривать, и начинаю рассказывать ему совершенно замечательную историю об одной женщине и ее дочке. Р. удивляется и замолкает.

***
Эта женщина, говорю я, живет в вьетнамской деревне, и вот однажды ей каким-то непонятным образом в руки попадает гонг – это музыкальный инструмент такой, несколько железных кругов, по ним нужно стучать специальной палочкой, и получится очень красиво. Но гонг нужно настроить, а настройщик живет в другой деревне, и эта женщина только из любви к искусству бросает все важные дела, берет с собой дочку, и они вдвоем топают в эту ужасно далекую деревню, к настройщику, который, возможно, давно уже умер, или переехал, или стал слишком крутым, чтобы настраивать гонг каким-то непонятным телкам. Они идут, и идут, и иду, и вокруг очень красиво, и все, с кем они разговаривают, удивляются и говорят, что слышат про гонг первый раз в жизни, у мамы с дочкой кончаются все припасы, и они, наконец, находят ту самую деревню.
Конечно же, настройщика там нет. Настройщик ушел жить на высокую сопку, и он уже сто лет ничего никому не настраивает, но они все равно решают идти. Чтобы жизнь совсем не казалась им сказкой, начинается сезон дождей или просто тайфун, что не так важно. Они идут три дня, не останавливаясь, поднимаются по сопке, и постоянно теряют тропинку, и они давно уже промокли, заболели и умерли от голода, но они идут. На четвертый день они находят дом настройщика, и ему, кажется, просто становится жалко эту сумасшедшую тетку и ее дочку, и он соглашается настроить их гонг и научить их настраивать его и играть на нем. В обмен на работу, конечно. Они живут у него два месяца, работают на рисовом поле, убирают у него дома, готовят еду, и учатся работать с гонгом и учатся различать звуки с закрытыми глазами, а потом, когда он рассказывает им все, что знает, они уходят, и это так завораживающе здорово, говорю я, правда?
Р. растерянно улыбается и спрашивает что-то про мораль. Мораль, отвечаю я, мораль в том, что я очень хочу есть и очень не хочу разговаривать про любые отношения. Мораль в том, что где-то в мире сейчас ослепительно красиво и правильно, две женщины играют на гонге, а мы сидим на острове и ни черта ни на чем не играем, и было бы неплохо включить музыку и слушать ее и дождь.
Я говорю, что мораль есть не во всех историях, но ведь не это главное. Р., кажется, согласен, потому что он уходит на кухню за едой, и, когда он возвращается, он смотрит на меня очень спокойно и спрашивает, красиво ли то, что происходит с нами сейчас, правильно ли это. Завораживает ли меня та жизнь, которая сейчас рядом, с грохотом волн, и котом, и с ним самим. Я с грохотом выдергиваю пробку из бутылки и серьезно говорю, что да, сейчас все правильно.
Я действительно так думаю.

Реклама

One response

  1. а вот еще, семь лет назад

    Щелк, по клавиатуре, щелк, щелк. Постепенно слова получаются – ниточки – плету ткань, но она получается кривая, неровная, страшненькая такая, если честно. Да и слова все – на выдохе, на выдохе, тихие, невнятные такие слова. Вздохну, задумаюсь, поглажу клавиатуру, представлю, что она рояль красивый – черный – и выдыхаю. А с другой стороны – и что? – что такого тут необычного, я ведь глупая, я ведь ничего не знаю, с чего словам превращаться в тонкую паутинку текста?
    Сюжета никакого, графомания одна. Я тебе целый год нарисовать могу. Только будешь ли ты читать? Не бросишь посередине, не нахмуришься, не сожмешь губы – я всего боюсь. Я, знаешь, к тебе со всей душой, я изо всех сил тянусь, а ты высоко, далеко совсем, не обращаешь на меня внимания.
    И не обратишь никогда.

    Зима.
    Снег пошел. Как тогда – много лет назад – когда я с ним застряла в лифте, мы просидели там три часа, он успел сделать мне предложение и пообещать свою почку, я клялась ему приехать в гости и спеть песенку. Я на лавочке во дворе сижу, смотрю вокруг, он ловит снежинки, и я слизываю их с его пальцев. Мы смеемся, бегаем по двору, он роняет меня в сугроб и все повторяет, какая же я молодец, что приехала, какая же я красивая, как же он по мне соскучился – я так тебя люблю – говорит, а мне так неудобно становится, я ведь знаю, что обман это все. Это просто коротенькая сказка о выдуманных чувствах, о глупостях на двоих, о поцелуях под снегом и о застрявшем много лет назад лифте. Смешно, я валяюсь в сугробе, он нависает надо мной, из машины неподалеку Борис Гребенщиков поет: «Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе…», тот дом с лифтом снесли потом, я улыбаюсь, хоть и хочу плакать, я люблю, но не того, кто со мной.
    Он смеется и шепчет, что я вся его жизнь. Я молчу.
    Снег идет.

    Весна.
    Дождь. Стучит, сносит все на своем пути ветер, штормовое предупреждение на три дня, я смотрю в окно, стекла дрожат, у меня ни еды, ни денег, мне плохо.
    Я весь день смотрю грустные фильмы, плачу, плачу, плачу, сажусь писать тебе письмо – с признанием, таким, чтобы ты поверил, снова плачу, не получается письмо. Получаются только слезливые строки и слова – каждое в истерике – вернись, бля, вернись, я ненавижу тебя, вернись….
    Я умру ради тебя, понимаешь, я сдохну, ты просто вернись и взгляни на это хотя бы. Я же тоже человек. Я так не-мо-гу. Вернись…
    Очередной листок летит в корзину, за окном темнеет, я плачу, там страшный грохот и я воображаю, что это великаны, обязательно злобные, сейчас они растопчут мой дом, и я умру, и не буду мучиться больше. И тут в дверь звонят.
    Я открываю – там мальчик, маленький совсем – говорит, что мама уехала отдыхать на неделю, он дома один, ему страшно – мало ли, может, там жуткие великаны бродят, а не ветер – и – можно я у вас немного посижу?
    Заходи, говорю, только хреново тут у меня, великаны, может, и не достанут, но я давно уже колдуньей мерзкой стала, он говорит – нет, вы что, вы очень красивая, вас обидел кто? Вы мне расскажите, я его достану, у меня друзья взрослые есть, они помогут обязательно. Смешной мальчик – долговязый, в веснушках весь, в рубашке зеленой, в тапочках дурацких – с мордами кошек – серьезный очень, я смотрю на него и отвечаю, нет, не обидел, сама я себя обижаю. Я кутаюсь в старую шаль, смотрю на мальчика. Вздрагиваю от очередного шага великана и начинаю рыдать — это я сама, он обижать меня не может, он хороший…
    Дождь стучит по карнизам.

    Лето.
    Жара страшная. На улице невозможно стоять, кажется, вот-вот все начнет таять, и асфальт, и я, растечемся мутной лужицей, закипим и испаримся, я хожу, хожу, хожу – из магазина в магазин – пять литров воды за несколько часов, иду домой, но там еще хуже.
    Влажность, морем пахнет повсюду, туристы счастливые бродят, кто-то смеется, я страдаю. Кожа стекает с лица и рук, волосы дымятся – это невообразимо.
    Вечером легче, солнце скатывается вниз, немного дует ветер, все еще очень жарко, но легче. Я сижу в тенистом дворике, читаю стихи про настоящий снег, ко мне подсаживаются трое мужчин. Улыбаемся друг другу, болтаем о погоде, о поэзии, они рассказывают о Бродском, я – о Верлене, один пытается меня обнять, какая красавица, говорит, почему же одна? Я не одна, отвечаю, историю выдумываю тут же о парне, который и работает, и учится, и в армию по контракту собирается – скотина, которая не отвечает на мои письма, которая говорит, что я достойна лучшего, не понимает, что я умираю без него, что мой мозг не работает давно уже, что моя душа горит, болит – разговариваем, слушаю истории о бывших женах, о плохих и хороших детях, о домашних животных, о бабле – конечно. Армейские истории – Я этого мудака из петли вынул, и ногами по ребрам, со всей дури, полчаса бил. Он чуть в реанимацию не попал, но потом бегал за мной, спасибо говорил, а все, знаешь, из-за чего? Из за сучки, которая ему изменила. Ты парня из армии жди.
    Дождусь, говорю, дождусь, и из армии, и откуда угодно, дождусь. Мы пьем водку, закусываем хотдогами противными, они хотят проводить меня до дома, но я отказываюсь.
    Я иду по ночному городу, смотрю в небо, смеюсь над собой – Господи, какая же дура – и повторяю все дорогу, что дождусь. Всю жизнь буду ждать, но дождусь.
    Жара на улице страшная.

    Осень.
    Брожу по улицам сутками, домой захожу помыться и переодеться, и в магазины – за книжками и сигаретами. Я покупаю Саган – по две на вечер в парке, я покупаю Уайльда – стихи на набережной, я покупаю женские журналы – тесты Любит ли он тебя? в маленьком дворе, рядом с ларьком.
    По ночам я сижу в кафе и пишу, а потом иду в парк и сжигаю эти глупые бумажки – Сейчас 3 часа ночи, я жутко хочу спать, но не иду домой. Я это тебе когда-нибудь отправлю, ты будешь смеяться, а я – плакать, но сейчас мне так хорошо, только грустно очень – иногда я пишу в темноте парка, потом поджигаю лист и пытаюсь прочитать, что там написано.
    Иногда со мной знакомятся люди, иногда мне пытаются помочь. Иногда меня пытаются любить. Я брожу по городу, читаю Саган, почти не плачу и очень боюсь возвращаться домой.
    Через неделю меня приводит домой тот смешной мальчик, тот, который меня соблазнял в сугробе, он укладывает меня спать, он гладит меня по голове, а я засыпаю, и мне снится – я сижу ночью в темном-темном парке, ко мне подходишь ты и ласково говоришь – Пойдем? Я иду за тобой, я держу тебя за руку, ты целуешь меня и говоришь, что теперь все будет хорошо. Ты об этом позаботишься. Мы идем по парку, вокруг все светлее, впереди нас – яркий свет, мне очень горячо, ты улыбаешься и говоришь мне – Я люблю тебя.
    Когда я просыпаюсь, рядом со мной сидит тот забавный мальчик – мой сосед, он говорит, что беспокоился, что я больше не должна так делать. Он спрашивает, чье имя я повторяла во сне. Это неважно – отвечает мальчик из сугроба.
    Я молчу. Я вспоминаю, что мама говорила – нельзя во сне идти за мертвыми. Я вспоминаю – я люблю тебя.
    Я не плачу.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: