halloween

от меня всем, кто празднует и нет, — рассказ с привидением

Не нужно волноваться

Любой переезд был неприятным занятием, и этот – особенно, но ярость у нее вызвали не бесконечные коробки и сумки, не уставшие ноги или хамоватые грузчики, а вполне неприметные, если задуматься, шторы на кухне. Поэтому, когда она наконец осталась одна посреди хаоса, она расчистила путь, передвинула стол к окну, забралась на него и, без конца бормоча ругательства и чихая, сорвала шторы с карниза, сунула в черный плотный пакет и выбросила.

В процессе оказалось, что сразу после переезда, когда вокруг только упакованные вещи и пустые шкафы, сложно найти пакет, особенно отвечающий требованиям. Она выудила стопку бумажных и пару красных из супермаркета, разозлилась еще больше, а шторы, крупная бежево-белая клетка, кое-где темные пятна, валялись комом на полу и напоминали сразу слишком многое. Что-то смутно беспокойное, наверняка воображаемое, из детского сада или начальной школы, мамины офисные платья, которые она беспричинно ненавидела всю юность, пол кафе, куда она бегала обедать в университете и где познакомилась с Р., обои в их квартире, где они были вполне счастливы, пока одним вечером она не сказала – да, а спустя два с половиной месяца невыносимой, бесконечной, выматывающей подготовки не предложила отложить.

Предложение вполне ожидаемо вызвало т.н. серьезный разговор сначала, скандал – чуть позже и наконец, сразу после ее реплики о том, что вышло бы намного хуже, оставь она его перед церемонией или во время, тоже вполне ожидаемо, привело к разрыву.

  • Дай мне хотя бы пару недель, — печально сказал Р., и она согласилась, хоть и прекрасно понимала, что это – конец.

  • Оставайся, я у друзей побуду, — еще печальнее сказал Р., но мысль о нем в гостиной у приятелей, которые круглосуточно жалеют его и костерят ее, вызвала ужас – как и то, что разъехаться позже – значит, серьезно разговаривать снова.

Ночь она провела у А. – бесконечно понимающей подруги, которая не всегда одобряла, но всегда поддерживала, за следующий день выбрала и посмотрела несколько квартир (та, на которой она остановилась не была лучшей, но – не была и худшей, то есть подходила прекрасно).

На второй день после она тайком, пока Р. был на работе, собрала вещи, порядком помучавшись насчет общих фотографий и безделушек (решила оставить). Она забирала только нужное, чтобы Р. не думал, что она уходит навсегда (он-то искренне верил в две недели), удивилась, как много вышло коробок, как много у нее всего, перевезла их в компании отца и сына, от которых странно пахло, но которые были доступны прямо сейчас, оплатила их услуги, выбросила шторы и наконец выдохнула.

На четвертый день она обнаружила себя в компании А. в симпатичном баре недалеко от новой квартиры. Музыка шумела, в голове – тоже, она устала от всего и особенно от Р., который желал связываться хотя бы раз в день и обсуждать их проблему. Усталость расползалась по всему телу, и она впервые позволила себе пожаловаться:

  • Дурацкий развод. Страшно утомительное занятие.

  • Знаешь, — ответила А. и усмехнулась, — большинство людей сначала женится. Ну, перед разводом.

  • Наслышана. И это тоже страшная глупость.

Она продолжала вливать в себя вино, пока стены, стул и стол не закачались, а после, уже дома, твердо решила больше не жаловаться. Сначала, конечно, поплакала, баюкая свою то ли гордость, то ли вину, настороженно прислушалась к новым, непривычным звукам в доме – слишком шумный лифт, слишком тихие соседи, поплакала снова, проверила, включен ли будильник, еще раз решила – еще тверже, и уснула.

Решению она не изменила, потому что наступило время бесконечной усталости и раздражения.

Утомляла работа. Злили коллеги, разделившиеся на два лагеря – она и правда бросила его vs он сам ушел. Они живо, с неубывающим энтузиазмом выдумывали подробности, обсуждали, и обсуждали, и обсуждали, и даже не прерывались, когда она оказывалась рядом.

Через две недели она уволилась.

Поиски новой работы и ежедневные собеседования – утомляли. Невозможность правдиво объяснить увольнение – приводила в ярость.

  • На прежней было невыносимо, — хотелось сказать ей. – И не спрашивайте почему.

Хотелось – чтобы не спрашивали. Вполне возможно, что одинаковые представители разных hr и не стали бы, но она не рисковала.

Утомляло, что полки в супермаркете у дома стояли иначе, и теперь овсянку приходилось есть с медом, который стоял рядом, а не с вареньем, которое было другом конце магазина, куда ей не хотелось идти.

Утомляли непривычные развязки и парковка, искоса поглядывающие соседи, с которыми она изредка сталкивалась, новая работа и новые коллеги, утомляло все – но никакое утомление от всего не могло сравниться с ужасом и злостью, когда телефон начинал звонить и на экране появлялось имя Р.

Она уже дважды сказала, что это конец, нет, она не хочет встречаться, нет, ничего не исправить, нет, все бесполезно, но он продолжал звонить. Сначала, когда она еще страдала, впрочем, понимая, что вернуть отношения не выйдет, звонки огорчали. Позже – стали раздражать, и, наконец, она пообещала Р., что заблокирует номер, а его самого обвинит в сталкерстве, если он попробует достучаться через друзей, и он горько спросил:

  • За что же ты так со мной?

Она положила трубку и несколько дней еще повторяла – за что, за что, за что? Ей тоже хотелось знать, зачем он задал этот ужасный вопрос и вынудил – своей нелепой позой и восторженным взглядом – согласиться? Зачем заставил ее изображать энтузиазм, когда они пробовали бесконечные торты и разглядывали бесконечные карточки с приглашением? Почему не остановился?

Почему не увидел, что ей плохо?

Она рано ложилась и долго спала, почти не ела, но еженедельно пополняла запас алкоголя, ни с нем не виделась, никому не звонила, ни на что не обращала внимания и шторы, снова появившиеся на кухне, заметила только спустя месяц после переезда, когда, спасаясь от солнца в гостиной, устроилась за обеденным столом с пачкой счетов. Солнце и правда не слепило, она взглянула на окно, думала там соседний дом или большое дерево, но нет – это была бежево-белая клетка и несколько темных пятен на плотной ткани.

Усталость исчезла и больше не появлялась.

После а. недоумения, б. удивления, в. раздражения и проверочного звонка в агентство недвижимости, где ее клятвенно заверили, что никто не заходил в квартиру, а ее владельцы и вовсе живут в другой стране, она сменила замки (дважды) и разнообразными способами уничтожила шторы (девять раз).

Они продолжили появляться, и она поочередно пригласила к себе: священника — «Все в порядке, дорогая, наверняка это просто нервы. Вот молитвы для успокоения, читайте их три раза в день после еды, и, конечно, не забывайте про пост», знахарку – «Никаких сущностей, здесь нет, а вот у соседей справа дурная аура. Ты, милая, попей эту настойку, а у общей стены пожги травки». (Настойку она купила, травки – тоже, хоть и точно знала, что в квартире справа никто не живет).

Дальше был маг, который помахал деревянной палочкой и не взял денег, потому что «Это все нервы, вы лучше чай себе успокоительный в аптеке купите», и напоследок – специалисты по сверхъестественному, изображающие из себя Дина и Сэма, но с рюкзаками из Охотников за привидениями. Они приехали на импале, устроили захватывающее шоу, развлекали ее почти два часа, на прощание отрапортовали – «Готово, мэм! Больше призрак вас не побеспокоит! Не забудьте рассказать о нас друзьям!» — и вручили ей в подарок банку ароматизированной розовой соли.

На следующее утро шторы, которые она сожгла три дня назад, снова были на окне. Она – уже ловко – сняла их, пропустила через четыре длинные стирки, отнесла к швее и назавтра забрала платье. Через день оно исчезло из шкафа, а шторы – появились. Она снова сняла их и, чувствуя, что скоро оригинальные идеи закончатся, отнесла в благотворительный магазин. А на третью ночь вооружилась святой водой, отваром от знахарки и солью от Дина-и-Сэма, спряталась на кухне под столом и принялась ждать.

В третьем часу, когда она прочитала весь интернет и почти решила уйти спать, на кухне кто-то появился – и этот кто-то не зашел через дверь, поэтому она не испугалась, наоборот, вся подобралась, бесшумно выдохнула и вылезла из убежища.

На подоконнике стоял невысокий полупрозрачный паренек в огромном худи и узких джинсах. Он тихо напевал что-то смутно знакомое и аккуратно вешал чертовы шторы – не прозрачные, вполне реальные.

  • Ох, — сказала она и сразу же добавила, пожалуй, весь свой запас нецензурных выражений.

Паренек вздрогнул и обернулся – совсем юный, лицо не совсем, но почти еще детское, круглое. Он внимательно посмотрел на нее, нахмурился, забавно повел носом, широко – неестественно широко – открыл рот, из которого полезли толстые щупальца, и зашипел.

Она быстро повторила все сказанное ранее, возможно, в том же порядке, осторожно поставила все стратегические запасы на стол, еще раз взглянула на искаженное лицо – щупалец становилось все больше, и они становились длиннее, тянулись к ней, и она сделала глупость – не выбежала с дикими воплями из квартиры, а убежала в спальню и захлопнула за собой хлипкую, совершенно неубедительную дверь.

Привидение затихло, но это еще ничего не значило.

Всю ночь она гуглила информацию и читала бесконечные форумы, качала на телефон и составляла плейлист с записями молитв всех религий, которые получилось найти, время от времени щипала себя в разных местах, а когда за окном наконец посветлело, неубедительно изобразила сплин перед А. и выскочила из квартиры.

А. хмуро согласилась, что тосковать одной не нужно, выдала запасные ключи и уехала на работу. День прошел как в тумане – она вздрагивала от каждого шороха, едва не вытащила провод дребезжащего холодильника из розетки, но пожалела продукты, снова прочитала все глупости из интернета, набралась смелости и вернулась домой. Швырнула на стол записку – «Я бы хотела поговорить», быстро содрала с окна шторы, но не выбросила их, сложила и оставила на столе и сбежала.

Спустя три дня осторожных и занудных расспросов А., она серьезно задумалась о том, что лучше – подруга или приведение, и вернулась. Шторы висели на месте, а на обороте записки был ответ – «Я не буду вас больше пугать, возвращайтесь, пожалуйста. Можем поговорить».

Это, наверное, было глупо, но она осталась. На всякий случай собрала сумку с нужными вещами и закинула в машину, но решила дождаться темноты. Через час она заскучала и начала дегустировать стаканами все вино, которое нашла, а нашлось его немало, поэтому, когда призрак появился, она была ему рада.

  • Привет, — сказала она и махнула рукой, мол, чувствуй себя как дома.

  • Здравствуйте, — вежливо ответил он и уселся на подоконник. – Извините, что напугал тогда. Я и сам испугался.

  • О! То есть мы как в том фильме с Николь Кидман?

  • Нет, нет, я знаю, что умер. Просто редко кого-то встречаю, обычно все съезжают раза после второго-третьего.

  • О. Ты, извини, конечно, но у меня сейчас такая ситуация, что съезжать некуда.

  • И не надо! Оставайтесь, пожалуйста, только шторы больше не снимайте.

Призрак, хотя точнее будет сказать, призрак и вино – были прекрасной компанией («Алехандро», — важно представился он. Она приподняла бровь, и он исправился: «Ну, то есть Александр»).

Он рассказал, что шторы – его предмет, он к ним привязан, и они же, кажется, его наказание, потому что все пытаются их снять и выбросить, а ему нужно вешать обратно. Но нет, никого другого он не встречал, а трехдневный период вывел опытным путем – на четвертый день ему становилось страшно и больно.

  • Бедняга, — посочувствовала она. – А за что, думаешь, наказание?

  • За самоубийство. Меня девушка бросила, а я с крыши прыгнул.

  • Ну что за идиот! – воскликнула она и сразу пожалела – в квартире погас свет.

  • Это не я, — быстро сказал он, — это у вас, наверное, электричество отключили. Вы же счет так и не оплатили тогда.

  • Ночью? В силы тьмы и то проще поверить.

  • Ну, значит, пробки выбило.

  • Тогда, Алехандро, пойдем их искать и выключать.

Он разулыбался, и они пошли. С пробками, впрочем, все было в порядке, поэтому они оплатили счет, расставили по гостиной свечи, которые она выиграла в конкурсе на недавнем корпоративе, и уселись на полу. Она в компании с очередной бутылкой, он – с призрачным плеером.

  • Там только одна песня, — пожаловался он. – Но зато заряжать не надо и не сломается.

  • Включай свою песню, — сказала она, и они несколько раз послушали про don’t call my name, don’t call my name, Alejandro.

После он осторожно убрал плеер, а она начала спрашивать про все подряд. Почему он до сих пор не стащил у кого-нибудь нормальный плеер и зарядку (от воровства – как от штор, больно и страшно), может ли он покидать квартиру (нет), какими суперспособностями обладает (только щупальцами, и те появляются, только при стрессе), что делает, когда не вешает шторы (смотрит в окно на кухне или спит).

  • Не очень тебе весело, да?

  • Совсем нет.

Она спросила про девушку, и он ненадолго оживился – девушка, конечно, была замечательная, прекрасная, и лучше не найти («Ну, кроме, наверное, вас», — очень вежливо добавил он). И любовь была, как ни у кого до них не случалось, и планов было море, и пожениться они собирались, только восемнадцать исполнится.

На моменте про свадьбу она погрустнела, но отмахнулась от обеспокоенного взгляда и попросила продолжать.

Он продолжил – свадьба, счастье, семейные радости, совместный быт, сначала университет, потом – работа и, постепенно, стадо детишек.

  • А забавно было бы, если бы я оказалась той твоей девушкой, но спустя годы, — перебила она список детских имен. – А еще забавнее, что история, кажется, повторяется.

  •  По-моему, не очень, — ответил он и снова начал о том, как счастливы они были, пока однажды она не сказала, что ее раздражают эти ужасные пережитки прошлого, она же не динозавр, и фамилию она менять не будет, и видеть дальних родственников не хочет, и вообще это ужасная глупость – жениться так рано.

Он согласился и не давил, но она все равно бросила его через месяц, запретила даже смотреть в свою сторону и закрутила роман из подростковых американских комедий с местным плохим парнем. Целовалась с ним на уроках, по слухам делала минет в раздевалке, ходила вся в синяках от пальцев и укусах – но это ладно, переживаемо. Худшим же было то, что она сияла, была намного счастливее, чем с верным и очаровательным во всех отношениях Алехандро.

  • Я терпел, ждал, что она ну пусть не передумает, но хоть поговорит со мной, ждал-ждал, а потом забрался на крышу.

  • Ее дома, конечно?

  • Его. Думал, посмотрю на них сверху и успокоюсь. Но я посмотрел и еще хуже стало. Я дождался, когда они зайдут, включил песню – это наша любимая была, и прыгнул. И сразу же здесь оказался – только не сразу же, я прыгнул зимой, а тут уже осень была. И дом незнакомый, и в городе этом я ни разу не был.

  • И все-таки ты идиот, — сообщила она, извинилась и вышла из комнаты.

Набрала Р. и нервно считала гудки, пока он не ответил, сонный и трогательно привычный.

  • Что случилось?

  • Ничего. Кажется, ничего, но ты мне все равно скажи, ты же не собираешься с крыши прыгать или еще что-нибудь? Если нет, то спи дальше.

  • А если да?

  • А если да, немедленно ищи психолога, а параллельно звони на горячую линию, сейчас номер найду.

Он рассмеялся:

  • Не надо ничего искать. Все в порядке у меня, не беспокойся.

  • Хорошо, — ответила она, пожелала спокойной ночи и положила трубку. И на всякий случай выключила телефон.

Утром она включила Алехандро телевизор – они проверили, если она включала что-то и разрешала этим пользоваться, у него получалось. Он был счастлив.

А в следующие несколько недель выяснилось, что к шторам не так уж сложно привыкнуть, а соседство с призраком – крайне удобно и делает счастливой ее. Он не ленился и не забывал сообщить, что в холодильнике пусто, всегда знал, куда закатилась тушь и где прячется нужный свитер, помнил о счетах и назначенных встречах – постепенно ей стало настолько комфортно и спокойно, что она предложила Р. встретиться.

Он выглядел как прежде, не казался чужим. Она немного опоздала, и он уже заказал кофе – очень крепкий, как она любила, и штрудель – приторно-сладкий, тоже как она любила.

Они улыбались друг другу, и он сказал:

  • Возвращайся. Я по тебе скучаю.

  • Не могу. Мы же оба понимаем, что уже не получится. Ты будешь беспокоиться, что я снова уйду, я буду беспокоиться, что ты снова захочешь свадьбу – и мы снова разойдемся. Но ты знай, я тоже скучаю. И жалею, что так получилось.

Он согласился.

Они просидели рядом несколько часов – мирно говорили о работе и новостях, о том, что у кого нового и как обоим хочется в кино, но не нравятся фильмы. Он предложил ей забрать оставшиеся вещи, она отказалась, музыка в кафе стала громче – и ей стало отчаянно грустно – из-за них, из-за всего, что у них было и чего не было, и особенно – из-за того, что у них никогда не было своей песни.

Они попрощались, когда в кафе закрылась кухня и официанты стали поглядывать совсем уж тоскливо. Он обнял ее, она сжала его изо всех сил, думала поцеловать, но не решилась, и отправилась домой.

Алехандро бродил по кухне со своим плеером, на максимальной громкости слушал песню, и она удивилась, зачем, у него ведь есть теперь выбор.

  • Я ее слушаю, когда волнуюсь, — не оборачиваясь, сказал он.

  • Не о чем волноваться, — ответила она и пошла звонить А., хвастаться, что наконец сделала все правильно.

И не ошиблась – да, все было верно, и да, волноваться больше было не о чем.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: