на фоне воздуха…, 2

первая глава

Вторая глава

4

Оператор трижды переспросил адрес, задумчиво повздыхал и сказал, что да, конечно, хорошо, безусловно, мы вас подключим, но дней пять, а скорее недельку придется подождать. Анна тоже вздохнула и согласилась. А когда положила трубку, подумала, что надо было попытаться завязать разговор, поговорить дольше, все равно не казалось, что собеседник занят, а ей было одиноко. Это было странное, незнакомое чувство, Анна никогда не думала, что сумеет испытать его, но сейчас, когда она часами бродила по лесу, сидела у моря, бросала на траву плед, ложилась и смотрела на небо – ей было одиноко.

Александр уходил на весь день, то на охоту, то на рыбалку, и каждый вечер возвращался с добычей – сначала Анна с удовольствием воображала себя преданной женой сурового, молчаливого зверолова, но если с рыбой она могла не замечать, но с куриным филе в пачке со штрих-кодом не заметить было сложно. Она почти расхохоталась, когда он вручил ей его – весь пропахший лесом, свежим воздухов, в волосах листья, в бороде крохотные веточки – она едва не рассмеялась, но сдержалась. Сколько бы ей ни ставили это в упрек, но она могла, когда хотела, быть наблюдательной – и она видела, что Александра смущает, беспокоит ее шумное веселье.

Он, оказалось, тоже замечал, поэтому, помявшись, неловко попросил ее не сдерживаться, тихо сказал:

— Мне нравится твой смех.

Анна смутилась, кажется, покраснела, но все-таки улыбнулась.

Она думала, он прекратит, но нет, Александр продолжил возиться с костюмом хаки, обувью, ружьем и удочками, уходил рано утром, возвращался после заката – теперь, правда, добыча лежала в эко-сумке с побледневшими от времени ирисами Моне и чеком внутри.

— Давай я тоже буду за это платить? – спросила Анна, но он отказался.

— А ты ведь случайно не киллер? – спросила Анна сразу же, и он хохотал десять минут, схватившись за живот, согнувшись практически пополам, но ответил нет, и этого ей было достаточно.

Однажды вечером он сидел во дворе, а она раздраженно металась по дому – Н. прислал двенадцать слезливых сообщений за полчаса, и она едва не швырнула телефон с обрыва. Александр наблюдал за ней сквозь стекло, она чувствовал его взгляд и злилась еще больше, пока он не зашел внутрь, не погладил ее по плечу и не попросил рассказать. Ей не хотелось повторять то, что писал Н., и она, насуплено укутавшись в пушистый оранжевый плед, рассказала о другом – как все началось.

Это была рождественская вечеринка, на которую ее затащила излишне, по мнению Анны, дружелюбная и общительная подруга, и Анна то просто отказывалась, то ссылалась на работу, на занятость, на простуду и наконец принялась изобретать несуразные причины, которые подруга отметала быстрее, чем Анна успевала договорить, и вот, двадцать четвертого декабря, в теплую бесснежную зиму она оказалась в незнакомом доме с незнакомыми людьми.

Эта вечеринка была бы как все прочие, когда она знакомилась с кем-то утаскивала его в угол, где было поменьше людей, и весь вечер подробно расспрашивала об интересующих человека вещах, которые мгновенно забывала – но в этот раз незаметной быть не получилось, потому что они с Н., не зная друг друга, переодеваясь в разных комнатах, дважды надели одинаковые свитера. В первый раз это было забавно, на второй Анна раздраженно вздохнула, снова ушла и выбрала препротивный, колючий, который ей вручила коллега на корпоративе. Он был неприятно голубой, на нем была огромная аппликация из снежинок, из которых был сложен снеговик. Его глаза грустно подпрыгивали, когда она шевелилась, его шарф и нос-морковка светились красным, а у рта было облачко, в котором капслоком, корявой вышивкой сообщалось, что он ищет лучшего Санту.

— Какова была вероятность, что у него найдется такой же? – спросила Анна у Александра и ответила сама: — Минимальная!

И правда, такого же свитера у него не было. Нашелся другой, и Н. сорвал аплодисменты, когда вышел. Все ликовали, утверждали, что вот теперь это точно судьба. Свитер был не синий, а красный. Не снеговик, а Санта, надпись не в снежинках, а в карамельных тросточках и – ищу лучшую снежинку.

Это было смешно, и они смеялись. Разговоры о судьбе шли весь вечер, другие гости ликовали, стоило им приблизиться друг к другу, и к полуночи Анна успела узнать об Н. все, а он – о ней. Уехали они вместе.

Сначала их отношения и правда казались сказочными, он заваливал ее цветами, она не забывала имена его друзей и любимых команд,  они прекрасно смотрелись вместе, и были счастливы. Ну, пока Анна не проснулась однажды утром и не осознала, что он ей страшно надоел.

— Вот и все, — закончила она, и Александр улыбнулся. – А у тебя какая драма?

— У меня? Никакой, конечно.

— Хорошо.

Она никогда не была особенно любопытна, и не стала бы расспрашивать, но он все равно быстро пожелал ей приятного вечера и сбежал в дом, глупо поскользнувшись и едва не упав на пороге. Теперь была ее очередь наблюдать, как он мечется из комнаты в комнату, что-то бормочет, нервно взмахивает руками – она могла бы подойти к нему, попытаться его успокоить, утешить.

Но она не стала.

5

Из всех шкафов и полок, которые прятали за собой стены в гостиной, больше всего ее заинтересовал шкаф с пластинками. На улице шел дождь, Александр сбежал, она изнывала от скуки, брала с полок книги и сразу же ставила их на место, и, наконец, решила, что изучит его. Шкаф был огромный – от пола до потолка, шириной – немного уже, чем квадратное французское окно, напротив которого стоял. Анна нашла стремянку, повязала на ли лицо влажный платок и с воодушевлением полезла наверх.

На третьей сверху полке, которую она изучила, крепнущее убеждение стало твердой уверенностью – шкаф был хорош как физическое упражнение – половина пластинок хранилась в белых конвертах, или без названий, или с чем-то неразборчивым написанным от руки, и Анна спускалась, ставила ее, недолго слушала, вздыхала, выключала и несла на место.

Неподписанная половина, впрочем, как и половина в оригинальных упаковках, оказалась или заунывной классической музыкой, от которой у Анны зубы сводило еще в школе, или не менее заунывными религиозными песнями, или не менее – скорее, более заунывными начитанными под музыку стихами на, кажется, корейском языке.

Шкаф был хорош как физическое упражнение, но как развлечение – не слишком. Когда Анна в сотый раз услышала неразборчивое бормотание про pater noster и agnus dei, еще и на фоне стука дождя, завываний ветра, прохлады в доме – ей захотелось романтично повеситься, ну или хотя бы промокнуть под дождем. Ни тем, ни другим она, конечно, заниматься не стала, продолжила разбирать пластинки – потому что лучше хоть это, чем бессмысленно сидеть у окна. Но за in nomine patris следовали стихи, за et filii музыка, за spiritus sancti – снова стихи, и еще через час Анна поменяла мнение, утащила лестницу обратно в кладовку, смыла пыль с рук и лица, отряхнула одежду и уселась у окна – смотреть дождь. Через секунду она взглянула на шкаф, смотри, мол, даже погода интереснее тебя – и заметила угол пластинки, стоящей внизу – белый конверт, как и у многих других, но она чем-то отличалась, и Анна подошла, вытащила ее – и шумно выдохнула от радости.

Черные, рыжие, синие буквы, белый фон, напряженная, босоногая женщина в огромных цветочных блузке и юбке, Анна знала у нее только Besame mucho, ее на пластинке не было, но это и неважно.

Она поставила пластинку, от спешки царапнула по ней иглой, вздрогнула от резкого звука, но все же справилась, и стала слушать. Музыка была быстрой, прекрасно попадала в ритм дождя, и Анна замерла у проигрывателя, пока не услышала знакомое слово. Содад – перед глазами встала крохотная темная кухня в квартире, которую она снимала вместе с одногруппницами, во рту появился привкус сносного сухого вина, из тех немногих, что они могли себе позволить, в ушах – шуршание бумаги и хохот. Приятельница, которая на минутку забежала в гости, осталась ночевать, и они сидели на кухне, обсуждали что-то и из ниоткуда, как по волшебству, у них появились листы с иностранными словами, у которых нет аналогов в других языках. Содад был оттуда, они много говорили о нем, и Анна попыталась вспомнить, но нет, ни слов, ни голосов, ни лиц – она ничего не знала больше о людях, с которыми была тогда близка.

Содад – ностальгия по любви, которая еще не кончилась. Грусть – потому что это обязательно случится.

Анна снова устроилась у окна, выбросила из головы тех случайных подруг и задумалась о грусти. Зачем тосковать по любви, когда ее всегда так, слишком много? Протяни руку, улыбнись, согласись – и она твоя. В голову снова полезли те девушки – они ведь любили друг друга, беспокоились, справлялись с чем-то вместе. Какого цвета были их волосы? Глаза? Что они носили, что слушали? Как говорили?

Над чем смеялись? Из-за кого плакали?

Ничего не осталось.

Она так и осталась на подоконнике, прижималась лбом к прохладному стеклу, дышала на него и выводила узоры пальцем, вставала только чтобы перевернуть пластинку – и заново, заново, пока не вернулся Александр.

Он побледнел, когда услышал музыку.

— Я выключу, ты же не против, — сказал без всякой вопросительной интонации, уже остановив запись, засунул пластинку в дальний угол шкафа и молча ушел.

Анна сидела внизу, пока не устала спина и плечи, слушала дождь, ветер, как Александр то садился на кровать, то принимался беспокойно ходить по комнате, думала заплакать, но не нашла повода и поднялась в спальню.

У Александра покраснели глаза, подрагивали руки, он хмурился и смотрел на нее странно – будто больное животное, будто ребенок, который боится, что его сейчас ударят.

— Давай спать, — сказала она.

Он немного расслабился, кивнул и погасил свет.

Той ночью он был особенно, почти раздражающе нежен.

6

Наутро было солнце, влажный воздух лип к коже, а море пахло резко и сильно. У леса ветер закручивал палые листья в маленькие торнадо, и Анна пожаловалась Александру, что хотела бы смотреть, как они падают с деревьев, из окна, но их отчего-то не было видно.

— Тогда собирайся, — сказал он, а потом нетерпеливо, отпуская забавные комментарии, дождался, когда она оденется, и потащил ее в лес.

Они заполнили цветными листьями, каждый из которых Александр придирчиво осмотрел, сумку с ирисам, которую Анна уже видела, и еще одну – со звездой Дега, и позже, когда у обоих в руках появился огромный букет, вернулись в дом.

Александр усадил ее на подоконник, а сам поднялся на крышу – и скоро сверху полетели листья, то охапками, то быстрым пунктиром, то по одному. Анна помнила, точно знала, что они были цветными, но на фоне сияющего, соленого, синего воздуха листья превратились в черные пятна, и она не могла оторвать от них глаз.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: