если не память, 1

мне всегда хотелось написать псевдоклассический рассказ ужасов, неидеальный, нестрашный, неровный — сплошные не, но в них вся суть и кроется. я не писала, потому что ничего удачного в голову не приходило, но на днях мне приснился сюжетец, вот как надо, и я записывала его в пять утра, с трудом удерживая глаза открытыми, чтобы не забыть, потом несколько раз перекроила, почти до неузнаваемости, и в общем вот, пожалуйста, первая часть из трех

 

А что такое бессмертие,…

…если не память?

Густав Майринк, Ангел западного окна

1


Это было время фантастического везения! Сначала был конкурс в Н. – без преуменьшений в лучшем журнале города, и я отправила туда свои статьи и заметки. Знаю, в таких случаях принято говорить, что без особой надежды, и, конечно, надеяться, было глупо, но я страшно хотела туда попасть – и попала. Когда пришло письмо, я несколько минут пялилась на адресата и боялась открыть, я была уверена, что там отказ, но мне хотелось еще хоть немного помечтать о стажировке и о том, как я стану звездой пера и гламурных вечеринок. Этим я и занялась, параллельно размышляя, а может, удалить письмо, не читая, но это было бы совсем трусливо, и я ткнула пальцем в экран и буквально онемела.

Это было первым везением – конкурс в декабре, когда обычно все ленятся работать и уж тем более искать новичков, и то, что я все-таки послала туда работы, и то, что я прошла.

Дальше было больше – они платили стажерам зарплату, и я радостно отказалась от репетиторства и трех часов еженедельно в средней школе, которые выматывали меня больше, чем все лекции и семинары в университете, включая занудную историю древней словесности, где было настолько скучно, что однажды даже преподавательница уснула. Зарплата, о которой голубоглазая блондинка И., младшая помощница заместителя выпускающего редактора, которую приставили помочь мне освоиться, грустно сказала, что она неприлично маленькая, показалась мне огромной, и я была счастлива. Дальше – никакого Дьявол носит Прада, хотя я была уверена, что оно будет и что меня с позором выгонят через неделю – редакция была шумной и веселой, по ней весь день сновали штатные сотрудники, фотографы, фрилансеры, модели, и за первый месяц в Н. я встретилась и познакомилась с, кажется, большим количеством людей, чем за последние несколько лет. Курьеры без конца привозили подношения, и я скоро обзавелась модным всем, от обуви до аксессуаров, и коллеги, доброжелательные и ужасно милые, научили меня правильно вздыхать и капризничать, и вот я уже печально отводила глаза от новой палетки Шанель, потому что она, конечно, хороша, но совершенно не мои цвета, понимаете, и курьер лукаво улыбался, весело подмигивал и на следующий день привозил мои.

Я не уставала восхищаться, радоваться, вот уж действительно, бежала на работу как на праздник, и с трудом заставляла себя не прогуливать пары и писать диплом.

Я хвалилась перед друзьями, требовала, чтобы и они осознавали, какое это сумасшедшее везение, но они беспечно отмахивались и тоже требовали, чтобы я перестала уже валить все на мифическую удачу и смирилась с тем, что я талантлива. Отчасти это было правдой, у меня было симпатичное портфолио, которое, благодаря работе становилось лучше и лучше, но другая, настоящая правда была в том, что регулярно, чаще да, чем нет, каждая строчка давалась мне с трудом, и иногда я часами вертела и пыталась приставить друг к другу слова, чтобы сложить из них что-то достойное. В редакции, к счастью, этого не замечали, и к середине весны, я писала уже не заметки, а крохотные статьи – для непосвященных разница была невелика, но для меня это было еще одной, едва ли не крупнейшей удачей.

Я уже говорила, что была счастлива? Я повторю еще, и еще, и еще сколько нужно раз – это было самое счастливое время в моей жизни. По крайней мере до лета.


В июне были экзамены, был диплом – я защитилась, не блестяще, ничего даже рядом с блестящим, но это меня волновало меньше всего, как и вздохи некоторых преподавателей, о том, что я и думать не желаю о магистратуре.

По-настоящему же лето началось в редакции, где я уже совсем стала своей и участвовала в ежегодной лотерее. Это была прекрасная традиция – начинающие и подающие надежду авторы, тянули бумажки с названиями приморских городов, куда потом и отправлялись на две, а то и три недели – делать летние материалы, но главное жить на берегу, купаться, пить молодое вино, крутить головокружительные романы и кутить – заниматься важными отпускными вещами. И здесь со мной было везение – я была рада и просто участвовать, и была бы рада любому городу – но вытянула В. – лучшее, что могло случиться, жемчужина, как писали в плохих рекламных текстах, любого лета, глоток свежего воздуха, пузырьки в бокале настоящего шампанского. Все мечтали попасть в В., а попала туда я – в шикарный отель, с шикарными командировочными, с шикарным журналистской картой, которая позволяла мне посещать любые вечеринки, и с шикарным чемоданом, набитым шикарными вещами.

— With great power comes great responsibillity, — заунывно сообщила мне на прощание И., которая еще зимой бросила своего молодого человека, из вредности оставила себе его коллекцию комиксов и незаметно страшно ими увлеклась, так что сошлась с молодым человеком обратно, и они стали просаживать зарплаты на коллекционные выпуски и поездки на коны, откуда она непременно привозила очередную фигурку на стол и ворох глупых значков и подвесок, которые умудрялась стильно вписывать и в свой гардероб, и в одежду тех, кто пробегал мимо и не успевал вовремя отскочить.

— Я учту, — ответила я, поправила значок с Акваменом на кардигане и твердо решила, что не потеряю голову, каким бы сногсшибательным ни оказался В.


Решить оказалось намного проще, чем этому решению следовать.

Я не ходила по вечеринкам, вокруг и без этого было достаточно соблазнов – с раннего утра, когда меня будил размеренный рокот волн и нежные солнечные лучи, до ночи, когда я любовалась звездами на тихом, пустынном уголке пляжа, фотографировала их и сразу же удаляла снимки, все равно в них не было ничего ценного.

В середине было море, море, море – я плавала, пока не понимала, что сейчас руки или ноги просто откажут, я любовалась им и утром, и днем, и вечером, пьянела от запаха воды и водорослей, которые изредка появлялись на берегу, вся пропиталась солью и ветром, жмурилась от солнца и ярких бликов кварца в песке, почти задыхалась от восторга, но все же сумела взять себя в руки, когда поняла, что совсем неловко снова, в четвертый раз писать в редакцию, что здесь умопомрачительно хорошо.

Я принялась за работу, и В. оказался будто бы создан для этого. Я искала персонажей для интервью, обычных, но интересных людей – и снова, снова феноменальное везение, один другого колоритнее, они буквально выскакивали из-за углов, быстро шли на контакт, легко соглашались поговорить, не смущались диктофона, рассказывали захватывающие истории. Я слушала и задавала вопросы, фотографировала их и город, делала материалы, отправляла их в редакцию, а по вечерам отправлялась по барам – флиртовала, хохотала, возвращалась в отель под утро – воздушная, усталая, одурманенная и совершенно счастливая.

2


Мы с приятелем вроде как две стороны одной медали. Или монеты. Или еще чего.

Полные противоположности. Я болтаю без умолку, он в основном молчит, я улыбаюсь, он таинственно хмурится. Я знакомлюсь, он стесняется, я смеюсь, он грустит. Я люблю светлое, он темное, мне по вкусу сладкое, ему – кислое, я хожу в футболках, он всегда в рубашках, я люблю кино, а его не оторвать от книг. Я загорелый блондин, он бледный брюнет.

Понятно, что с такими, как мы, у девушек просто нет шансов.


Красавица появилась в середине сезона – первый раз здесь, у меня на такое глаз наметан, но по ней любой бы догадался: глаза сверкали, походка пружинила, ее пьянил воздух, лето, море, я наблюдал за ней с балкона, первые несколько дней просто наблюдал – и насмотреться не мог. Она была такая хорошенькая, такая бледная, что сияла на солнце, такая прелестная, улыбалась всем и никому сразу, вся светилась от радости, я сказал приятелю, эта – моя. Он высунулся на балкон, нахмурился, глянул на нее и промолчал.

Все было как обычно.


Вот только не было. Я редко ошибался, но с красавицей – ошибся. Она была не моя, хоть я и старался изо всех сил.

Познакомиться с ней вышло без труда, я, признаться, даже не ожидал, что она окажется настолько дружелюбной. Вблизи она была еще лучше, чем издалека, и я превзошел сам себя – в красках рассказал ей историю о дельфинах, которые спасли девочку в шторм, показал, что и девчачий голос могу сымитировать, и даже дельфинью речь (я сказал, что она красива, как первый весенний рассвет, самый яркий, когда на море еще лед не до конца сошел, но она, конечно, не поняла, а приятель только мрачно усмехнулся). Я рассказал сказку о потонувшем корабле и о сундуках с немыслимыми сокровищами, рассказал байку о русалке, которая сидит на пирсе в полнолуние и на любой вопрос отвечает только правду, рассказал, как киты и моржи появились из пальцев одной неудачливой невесты, а тюлени скидывали кожу, чтобы превратиться в невест поудачливее – она слушала внимательно, запоминала, записывала, ей все было интересно, и я радовался. Пока не заметил, что смотрит она не на меня, а на приятеля.

Так не принято, я так не делал никогда, но с красавицей решил попытаться. Мы пошли купаться на следующий день, она неплохо плавала, но опасалась воды, и я помог ей заплыть подальше, где глубина снова сменялась мелководьем, и стал учить держаться на спине. Я обнимал ее, гладил по спине, удерживал на поверхности, чтобы она расслабилась и позволила морю себя держать, и даже ни разу не подшутил, не притворился, что отпускаю. Она держалась за меня, сначала крепко, испуганно, потом – совсем легко, больше для уверенности. Она позволяла водить пальцем по щеке, гладить затылок, поправлять волосы, красавицы хороши всегда и везде, но эта с каждой секундой становилась лучше, и я чувствовал, как внутри разгорается не огонь даже, а целый великий пожар, как будто кто-то и правда осмелился море поджечь. Она щурилась от солнца, ласково, сама не замечая, терлась щекой о мою ладонь, мягко выдыхала, когда на разгоряченную кожу дул прохладный ветер, как тут сдержаться? Я подхватил ее, прижал к себе, почти прикоснулся губами к ее губам и тихо спросил:

  • Можно?

Ее разморили море и солнце, она была нежная, немного сонная, она выдохнула, да, да, и я ее поцеловал.

Красавица была сладкая, как солнечная дыня, как медовая вода – я знал, что нельзя, знал, что она не моя, но оторваться от ее губ не мог. Как и остановиться не смог, когда она перевернулась, схватилась руками за мои плечи, обхватила ногами талию и шепнула мне, ну давай же, скорее.

Мне хотелось попробовать ее всю, и здесь, и на берегу, и в постели, и везде, где только можно, но я знал, что этого не случится. Мне хотелось быть медленным, никуда не торопиться, наслаждаться каждой секундой, томить ее, пока она не начнет умолять, но я знал, что так нельзя. Я был быстрым, резким, как она хотела, и это все равно оказалось лучшим, что со мной случалось за долгие, долгие годы.

Она мечтательно улыбнулась в конце, томно опустила голову мне на плечо, и я почувствовал, как в груди распускаются лимонно-желтые актинии надежды, но одернул себя, и правильно – когда мы вышли на берег, она уже обо мне забыла, снова смотрела только на приятеля.

Я бы ревновал, если бы мог. Я бы злился, если бы мог.

Но выходило только печалиться, и актинии в груди из желтых стали пунцовыми, кирпичными, а потом и вовсе поблекли, как на выгоревшем на солнце рисунке. Я грустил, но продолжал шутить и улыбаться. Приятель хмурился и молчал. Красавица не сводила с него глаз.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: